Дмитрий Курляндский: Есть другая территория, на которой любые тексты начнут существовать на равных правах? Текст произнесённый есть звук?

Б.Ю.: Конечно.

Д.К.: И ты начинал работать с этим текстом, уже как со зву­ком, убирая громкость, возвращая громкость.

Б.Ю.: Конечно.

Д.К.: Но в таком случае со смыслом ты перестаёшь работать. А он тебе нужен вообще? Ты работаешь с артикуляцией.

Б.Ю.: Да и нет. Нет, я со смыслом уже отработал. Теперь мне уже работать со смыслом не нужно. Теперь я могу работать со звуком. Конечно.

Д.К.: Ты понимаешь, текст становится звуком. И это совер­шенно та территория.

Б.Ю.: Да-да-да. Но это не за счет того, что уходит смысл, а смысл поднимается до момента, когда он может стать звуком и жить по законам звука.

Д.К.: Но он совсем мутирует. Там уже совершенно другие смыслы появляются. Это уже вне коннотации и вне.

Б.Ю.: Нет. Так как театр - это особого рода объем. Я про­сто хочу сказать, театр - не концертный зал. Что происходит в концертном зале?

Д.К.: Он может мутировать.

Б.Ю.: Да. Театр может мутировать в концертный зал и тем самым лишиться всех регистров театра и стать концертным залом. Это особая история. Сейчас я тебе скажу, как это пра­вильно назвать. Я об этом, кстати, недавно большую речь го­ворил. Сейчас объясню. Это не процессы вообще мутации, а это процессы. Сейчас не могу точно термин подобрать. Я бы так сказал, особого рода дифференциация возможностей. Если представить себе некий универсальный потенциал, ко­торый развился до сферы, в которой неразличимы и уже на очень высоком уровне соучаствуют друг в друге самые разные ипостаси, как белый свет, который потом, при разложении на фильтры, будет обретать радугу или ещё что-нибудь. Это то, что называется «один-единственный-единый». На самом деле все возможности цвета уже есть, но при этом они нераз­личимы. Ну, как бы цвета нет, но он там присутствует. Это тот универсальный потенциал театра или мистерии, которую театр транслирует. Дальше с развитием времени театр начи­нает разлагаться. Белый цвет, подчинённый определённым фильтрам, начинает разлагаться на разные виды искусств, как бы переживая каждый раз своеобразное уплощение, то есть появление цвета. И таким образом рождается скульптура, му­зыка, кино и тому подобное. Они в прошлом все уже были спрятаны в будущее. В этом смысле, если театр становится концертным залом, то есть он осмыслен, переходит в звук и через звук себя транслирует - это особого рода дифференциа­ция, разложение этого универсального потенциала. Какое сейчас время? Время, когда он собирается заново в белый свет, когда цвета начинают служить этому универсальному потенциалу, начинают возвращаться. В этом манифестация

Стойкого Принца. Это Стойкий принц белого света. И в этом смысле, да, мы знаем и не скрываем, что смысл стал звуком. И это замечательно, что он пережил такого рода дифференциа­цию, которую условно, очень условно, можно назвать мута­цией. Но теперь мы ищем путь, как вернуть смысл, ставший звуком в это единство смысла, как универсального потенциа­ла белого света. Понимаешь, да? Вот это мы ищем. И тогда нам важна, с одной стороны, отточенность, как в концертном зале, где жизнь звука рафинирована и прелестна в отдельности, а с другой стороны, удивительным образом это нас должно по­трясать. Это сколько же порождения смысла и живой эмоции! Причём полноценное такое, во всех регистрах звучания. Вот это то, что мы впервые не средствами чистой оперы, а уже средствами нового мистериального театра ищем с тобой в на­шем сопряжении. Идеологию. Наверное, об этом мы и гово­рим. Да. И в этом смысле это прекрасное замечание, которое ты сказал, что здесь сопряжение происходит на уровне звуков.

Д.К.: На уровне звуков.

Б.Ю.: И при этом оно может и должно оставаться на уровне смысла. Это очень важный момент. Смысла, который спрятан в звучании драматических регистров, в энергии, в игре - во всем том, о чём мы с Аллой говорили.

Д.К.: То есть через звук можно объединить всё?

Б.Ю.: Ну да. Но недостаточно только формального объедине­ния...

Д.К.: Конечно.

Б.Ю.: ...с точки зрения белого света, то есть универсального потенциала театра. Поэтому я и веду эту работу. Так бы было не то чтобы проще, но это был иной тип работы - чистый звук. А мне приходится вести огромную работу на всех регистрах, с разного типа сознаниями, которые совсем не должны быть озарены манифестальными отношениями современного ис­кусства. И всё с уважением. Это и есть Стойкий принц, это и есть принц Фернандо. Поэтому они и христиане. Это как бы именно через Христа, в очередной раз, как мне кажется, прошел сигнал об этом универсальном принципе. А поле кон­нотаций - это то, что его удивительным образом проявляет, как бы на секунду нам сигнализирует о том, что белый свет универсальный. Оно, конечно, не принадлежит в чистом виде формальным радостям созвучия, но без формальных радо­стей созвучия его не будет. Поэтому мы и вместе. Все, давайте закончим. Я говорю, так можно излиться, растаять.

Д.К.: Можно, можно. Да.

Б.Ю.: Остановимся в диалоге? Сказали. Останавливаемся.