Режиссёр Борис Юхананов считает, что эпоха героев прошла, а родившиеся в 90-е, хоть и мечтают о красивой жизни, чисты душою

Борис Юхананов – один из самых авангардных российских режиссёров. Ученик Анатолия Эфроса и Анатолия Васильева, он идёт не только в ногу со временем, но и зачастую опережая его. Год назад он стал худруком электротеатра «Станиславский», который открылся после реконструкции и тут же превратился в одно из самых модных мест Москвы. «Вы у него уже 120-й корреспондент за последние три месяца», – предупреждают меня помощники режиссёра. «Зато оригинальная: уверена, никто не разговаривал с Борисом о России в XXI веке». Меня отводят в кабинет к режиссёру. Юхананов сам как произведение искусства – красивый, стильно одетый, с завораживающим голосом. Разговаривая с ним, чувствуешь себя одновременно студенткой и соучастником представления, главный герой которого приоткрывает для тебя свою Вселенную.

– В основу вашего премьерного в этом сезоне спектакля «Стойкий принцип», который идёт в общей сложности больше 8 часов, положена драматическая пьеса Кальдерона «Стойкий принц». Чем она вас привлекла?
– Это мой большой и давний проект. Он связан с трагическим переживанием времени, которое я слышу как особого рода сопряжение двух мощных стилей – барокко и сюрреализма. И в нём открывается возможность для театрального разговора о современности, связанной с войной, происходящей не только между людьми, но и внутри человека.
Практически ежедневно мы оказываемся вовлечёнными в клубок тяжких испытаний, выпавших, на мой взгляд, на весь мир. И душе приходится обороняться от реальности, когда нужно участвовать в столкновении, когда под сомнение ставятся координаты жизни – константы творца, милосердия, отзывчивости человека. Время наполняется предчувствием апокалипсиса. Оно выражается в катастрофах, в подступающей в горлу человечества войне как таковой.
И пьеса, написанная гениальным испанским драматургом и священником Кальдероном, бесспорно, державный барочный текст о подвиге католического принца, магистра священного ордена Фернандо Португальского, который принёс себя в жертву во имя города Сеуты. В переводе с еврейского «сеута» – это переделка слова «сейду» – «красота». Кстати, первый перевод пьесы на русский язык, до Пастернака, сделала Екатерина II. Фернандо жертвует своей жизнью во имя красоты.
Ещё один план – разговор о самом театре, который возвысился до поэтического театра, театра текста, с его языком, тематическими приметами высокого стиля. И тут появляется возможность реализовать не столько характеры персонажей, сколько поставить на сцене текст.

– У Кальдерона Фернандо – герой. Он совершает подвиг. Однако подмечено, что в нашем мире героев нет ни в одной сфере деятельности. И распространено мнение о том, что герои не нужны. Вы тоже так думаете?
– Изменилась оптика. Мы иначе видим и слышим мир. Человечество переживало разочарования, освобождаясь от идеалов и иллюзий, свойственных предыдущему восприятию мира.
То, о чём вы спрашиваете, принадлежит, скорее, другому времени: концу XIX – первой половине XX века. Тогда войны и общественные формации требовали именно такого восприятия культуры – через персонажей, героев, через особого рода очарование героическим началом человека. Всё это не было свойственно, скажем, средневековому человеку, который ставил во главу угла Бога и те представления, которые питались священными книгами и делали человека идеальным. Идеал не мог быть достижим, но люди стремились к тому, чтобы соответствовать этим образам. Уже потом, в просветительское время, когда человек освободился от высшей силы, возникла необходимость в герое. Часто героическим манипулировали в силу разного рода интересов: идеологических, политических, исторических. И искусство, которое оказывалось на службе у этих интересов, создавало героев. Так происходило во время соцреализма, в советские годы.
А дальше начались процессы непростые, противоречивые. Искусство стало освобождаться от великодержавного заказа, и тогда герой изменился. Стали доминировать, например, голливудские фильмы, которые предлагают нам героя-авантюриста или героя фантастического – во всей красе своих боевых качеств. Такой герой оказался необходим многим, особенно детям, потому что прекрасное может отвлечь нас от реальности, подарить нам радость участия в сказочном, полном фантастических приключений и трюков мире. Но когда мы пытаемся осознать эту реальность при помощи искусства, воспеть трудную жизнь, герой вдруг оказывается просто человеком – противоречивым, где-то слабым, где-то чувствительным. Когда нам рассказывают, например, о 28 панфиловцах, а потом мы узнаём о том, что на самом деле было не совсем так, когда мир советских военных героев и героев труда оказывается совсем не идеальным, наступает дегероизация, и именно тогда вскрывается лукавство героического формата. Скажем, написанный Кальдероном персонаж в реальности был совсем другим. Существует упоминание о его бесконечных просьбах побыстрее обменять его на Сеуту.
Сегодня мир искусства раскололся на два, по сути, несовместимых между собой полюса. С одной стороны – реальность. Там просто не может быть героя, потому что художники увлечены пристальным воплощением реальности. С другой стороны – фантастический мир, переполненный героями, начиная от бесконечных мстителей, персонажей комиксов и заканчивая героями фантастических телесериалов. Поэтому сегодня театральное искусство не стремится к воплощению характеров, скорее театр разговаривает со зрителем при помощи ландшафта художественного действия. И зритель ищет не персонаж, а смысл, который передаётся художественными средствами.

– Тем не менее вольно или невольно и в кино, и в театре появляются новые герои. И они другие. Например, люди с ограниченными возможностями. В частности, с синдромом дауна. Недавно в Венеции фильм Любови Аркус «Антон тут рядом» получил приз, а вы в 1994 году выпустили спектакль «Дауны комментируют мир».
– Я работал с людьми с даун-синдромом на протяжении почти целого десятилетия. Это была не арт-терапия и не акт милосердия. Меня они поразили своей тайной. Я обнаружил в них что-то инопланетное – столько любви, ласковости, нежности. Я сам захотел стать таким даунёнком и посмотреть на мир их глазами. Не обучать, не изменять их, не относиться к ним как с существам недоразвитым, а, наоборот, выйти с ними на контакт. И они начали участвовать в моих проектах, в частности, в 90-е я снял с ними несколько фильмов.
Понимаете, в мире всё устроено так чудесно, что, когда возникают агрессия, злоба или чёрствость, против этого в душах людей восстают любовь или необходимость милосердия и доброты. Видимо, так устроен замысел развития человечества. Ближние, которые кажутся недотёпами, недоделанными Господом существами, оказываются в чём-то лучше нас. И дают нам возможность узнать самих себя. Именно к этой теме обострилось сегодня внимание в культуре.

– Люди и в России, и в мире стремятся усыновлять таких детей...
– Это серьёзная проблема. И нам есть чему в этом плане поучиться у мира. Я могу рассказать историю не о людях с даун-синдромом. Есть в Канаде такой потрясающий человек, сравнимый с матерью Терезой. Двухметрового роста, по-моему, капитан. Он работал с сумасшедшими и создал, как он их назвал, «ковчеги». Это коммуны, где сумасшедшие живут вместе со здоровыми. Готовят друг другу еду. Заботятся друг о друге. В 90-х годах я был в такого рода «ковчеге» и видел, что и те и другие получают любовь, внимание.
Сумасшедшие в этом случае окружены не чёрствыми санитарами и злыми стенами больницы, а включены в жизнь коммуны – «ковчега». А у здоровых появляется изумительно организованный досуг, и они размягчаются. Общение с сумасшедшими, конечно, нагрузка для них, но какими становятся их глаза! Это сияющие глаза ангелов.

– Не исключено, что побывать в таком «ковчеге» захочет и часть продвинутой творческой молодёжи – зрителей электротеатра. Общаясь с теми, кто родился в 90-е, обучая их, вы, наверное, успели понять, какие у них ценности?
– Прекрасные. Люди хотят общаться друг с другом. Стремятся изучать мир, технологии, получать углублённое образование. Конечно, они романтически настроены, трепетно относятся к любви и красоте. Хотят получить звонкую красивую жизнь, избавиться от дамоклова меча нищеты и необходимости всё время думать о выживании. У них другие ритмы. Они не отвергают правила, как, например, люди 80-х годов, которым правила настолько надоели, что они протестуют против любых из них. Конечно, они в чём-то более наивны, чем люди, вышедшие из-под советского ига, но главное, что меня в них радует, – они хотят жить без обмана. И ни естественный протест, ни иллюзии, ни очарование не отвлекают их от этого стремления. У них нет второго дна, как у советских людей, которые на кухне говорили одно, а на работе другое.
А если говорить о поколении 80-х, то это поколение бунтарей. Ему было абсолютно нечего терять, и всё, что предстояло, было лучше того, с чем оно расставалось. Недаром сокровенная энергия рок-культуры наполняла то поколение. Оно застряло между двумя апокалипсисами: советского образа жизни и раннего бешеного капитализма, который настал в 90-е, когда всех посетила мечта о быстрых «мерседесах», об анархии вседозволенности. Но их было невозможно ни сломить, ни изменить. Они были твёрдыми и выполняли определённую миссию: метаморфозу освобождения энергии, которая накопилась в нашем Отечестве за 70 с лишним лет. Интересно, что это поколение бунтарей, освободившееся от утопии, и утопии коммунистической в том числе, постепенно каждый своим путём пришло к необходимости возвращения к священному сознанию и почему-то приникло к книгам, как к сосцам мудрости.

– Вы ощущаете на себе экономический кризис?
– Как и все. Во множестве мелких проявлений бытовой и деловой жизни. Есть тревога за завтрашний день. Существует проблема образования. Например, у меня есть Мастерская индивидуальной режиссуры (МИР). Я там преподаю. И для того, чтобы арендовать помещение, приглашать других педагогов, обеспечивать людей необходимыми инструментами, связанными с работой по становлению молодого режиссёра, требуются деньги. И значит, плата за обучение получается довольно высокой. Но если два года назад плата за год была 300 тысяч, то теперь мне пришлось снизить её в два раза, потому что рубль с долларом уже в других отношениях и люди просто не смогут учиться.

– А телевизор смотрите?
– Очень редко. У меня слишком интенсивная жизнь. Я быстро просматриваю новости в Интернете, и они сотрясают мою душу, поэтому я от них бегу. Что ни новость, то слёзы. У меня в этом смысле незащищённая душа.

– И ощущаете всеобщую напряжённость?
– Ну как её можно не ощущать? Те, кто её не чувствует, счастливые люди. Я бы не стал никого этому учить, но, думаю, важно жить болью своего времени, принимать её, сжав зубы, но откликаться на неё любовью.