Мы работали над Борхесом – в отношении с борхескими конструкциями – как с мастером очень сложно устроенного мира, кажущимся таким невероятным Эквимистом. Невероятно закрытой игрой и заимствованием смыслов развертывающим, запускающим лабиринт, входящим в него, в этот текст сознания. Под этим борхеским лабиринтом обнаружили возможность очень простых смыслов. Если не поддаться соблазну соотношений с теми культурными реминисценциями бесконечными, которые он запускает в игру, а взять очень простой человеческий смысл в каждой истории и отнестись к нему от чистого сознания, не знающего историю культуры, а просто читающего то, что изложено рассказчиком, – в эту секунду Борхес удивительно открывается, тебе в руку попадает та самая нить Ариадны. Ариадной оказывается самое простое понимание истории как вереницы событий, происшествий на территории человеческой жизни.

Одно происшествие оказалось ясным практикумом, в который мы начали погружать свое сознание, мозги, нервы, то, что возбуждает игру. А дальше стало понятно, что просто вереницей событий на территории человеческой жизни нельзя исчерпать заложенный в человеке универсум. И стало ясно, что кроме этой самой истории существует еще что-то другое, какой-то иной вектор, в сторону которого можно направиться, и там обнаружить какие-то иные реализации собственных потенций. Этот вектор оказался тем, что можно назвать мифом сегодня. Не мифом старым, уже сложенным, уже существующим, а мифом, которого еще нет, но который предоставляет возможность оказаться в целом мире, если ты начнешь его развивать, растить. И это ращение мифа оказалось настолько увлекательным процессом, что на время я отказался от взаимоотношений с этим миром, от представления о мире, как об истории, полностью увлекаясь представлением мира как мифа. Я стал работать над спектаклем «Октавия», который был полностью построен на попытке выращивания участия в мифе настоящего времени, в мифе, который положен нам и без нас не будет создан. Мы попробовали актуализировать в себе такие гордости, надежды, что и мы тоже можем оказаться создателями мифа. Оказалось, что для того, чтобы создать миф, требуются какие-то дополнительные объемы в человеке. Из человеческого существования начинают извлекаться дополнительные возможности. Ты не увлечен собственно тем, что занимаешься саморазвитием, ты увлечен очень манящей тебя историей, располагающейся на творческом векторе. И в этот момент из тебя начинают вырываться энергии, попытки реализации. В эту секунду из тебя сочится, когда ты пытаешься овеществить в виде игры свои идеи, тот комплекс случайностей, открытий, которые ты уже накопил во время размышления, разговоров, каких-то задумок, обсуждения каких-то замыслов, и ты пытаешься это реализовать во время игры. В тебе начинает просыпаться какого-то особого характера, особой полноты энергия, которая дальше может быть затрачена не только на речь, но и на движение, на способность порождения смыслов, на память, и может управлять скоростью, с которой ты эту энергию затрачиваешь на ту или иную операцию по отношению к бытию и по отношению к собственному смыслу, который тоже является частью бытия. И вот эта энергия очень сильно потребовала своего осмысления, накопления какого-то комплекса практических знаний про нее и артикуляции какого-то опыта, который стал накапливаться одновременно с тем, как она стала все чаще проявлять себя в игре, в репетиции или в том естественном диалоге, который складывается между художниками во время их творческого труда. Вот эту энергию я стал внимательным образом изучать и обучаться искусству порождения, возобновления ее в себе. И в основе, как результат эта энергия образовалась в виде формулы, которую я назвал эвристическая речь, т. е. речь, которая в процессе своего овеществления позволяет совершать реальные открытия, порождать работающие смыслы, избегая опасностей болтологических и концептуальных. Т. е. речь, взрывающая пространство в сторону плода, речь плодоносящая. Я не помню, спустя какое время после этих наблюдений появилась возможность вокруг этой речи наращивать пространство, но уже не только мифа, но и мира. И мы назвали одну из важных категорий “мир-миф”. Это то пространство, которое позволяет раскрыть универсальный потенциал личности человека. Во всяком случае, это есть то пространство, в котором этим можно конкретно, практически заниматься.

Вначале берется текст, в тексте располагается история, она принадлежит определенному времени, которое записано в ремарках, записано в характере диалогов, положенных слов. Это была попытка какой-то особенной искренности, выхода из кризиса, в котором оказалась культура целиком. Но это одновременно породило и следующий кризис в отечественном сознании, кризис собственного слова, существование вне слова, кризис смысла, и появилась новая проблема, которая оказалась остро актуальной в середине 80-х. Проблема возвращения слова в мир, или возвращения слова творящего молодого человека. Я и не собирался отказываться от самого слова. Таким образом, выход из-под текста, т. е. отказ в действии собственно от драмы, мне кажется неправильным. Ну, во-первых, это ограничивает этот круг универсума, потому что трудно себе представить универсальное развитие всех художественных потенций человека, которые лишены таких зон, как речь, как слово, как текст. У нас есть понятия “автор-производитель” и “автор-потребитель”.

Итак, потребовался другой подход к тексту: не отказываться от него, не преодоление его за счет простого волюнтаризма или иных опытов насилования, манипуляции. Вначале текст исследуется, человеку позволяется соотносить себя с текстом так, как он считает, адекватно своему бытию. Человек не напрягается чужой волей. Вот это – не напрягать индивидуальное авторское бытие человека, работающего с текстом, чужой волей, это искусство на самом деле. Такого преодоления, бытующего сегодня в режиссуре тоталитаризма. Не столько воля учителя по отношению к ученику или заданное ремарками, насилие может осуществлять по отношению к другому человеку не только человек, но и вещь. В этом смысле текст имеет все признаки вещи, тоже осуществляет по отношению к сознанию насилие. С одной стороны, не расставаясь с текстом, а с другой - избегать то насилие, которое он пытается осуществить над сознанием. Для того, чтобы быть адекватной этому замыслу, нужно сначала познать вещь в ее пределах, в пределах, в которых накоплено ее насилие над сознанием творящим. Эти пределы понимаются сегодня как история, как характер, персонаж, структура, композиция, историко-социокультурный контекст. Тут есть еще и один авторитарный момент: все это нужно познать и выставиться по отношению к этим моментам адекватно, с уважением.