«Столица», № 35 (41), 1991

«Лев Николаевич знал все на свете, кроме того, что его дом в Ясной Поляне окажется домом музеем».

Из каталога «Галереи-Оранжереи»

«Чем отличается магазин от музея? Тем, что в магазине человек может приобрести вещь и отправиться с ней в приключение, а в музее не приобретает вещи и никуда не отправляется».

Там же

Многим знакома ситуация, ког­да во время беседы с прияте­лем руки, непроизвольно разминая хлеб, создают забавные фигурки или разрисовывают спи­чечные коробки, пачку сигарет, обрывки газеты. Уже носится в воз­духе новый термин для этих незапрограммированных причуд — «хоум арт» (home art: домашнее искусство).

Природа обаяния таких выплес­ков избыточной творческой энергии загадочна. Очарование этих бе­сполезных творений сродни ак­терским импровизациям, когда, уйдя за кулисы, актер продолжает играть какое-то время как бы впустую. Пожалуй, именно это может служить аналогом для московской «Гале­реи-Оранжереи» — выставки, орга­низованной Мастерской Индивиду­альной Режиссуры Бориса Юхананова. От других выставок ее отлича­ло то, что она возникла внутри спек­такля по пьесе А. Чехова «Вишневый сад». Понятно, что работы, пред­ставленные в галерее, так или иначе тоже были связаны с «Вишневым садом»: они возникали и как сво­бодные импровизации, разыгры­ваемые по поводу персонажей пье­сы, и непосредственно из чеховско­го текста — как «опредмеченные» ремарки или реплики. Впрочем, иногда связи были почти неулови­мы.

Спектакль, внутри которого воз­никла экспозиция изменил при­вычную «музейную» логику существо­вания предметов и их восприятия. Ведь все вещи-экспонаты изначаль­но выросли не просто из простран­ства искусства, а из пространства, искусственно созданного. И однов­ременно оказывались соотнесены с реальностью человеческого бытия. Иными словами, это тот самый случай, когда искусство непреднаме­ренно и свободно входит в жизнь не как система сложившихся эстети­ческих ценностей, а как органичес­кая потребность человеческой при­роды преображать жизнь, созда­вать из нее свой мир, играть. Каждо­му предоставлена возможность видеть в этих вещах то, что он умеет — или хочет — видеть. Вещь долж­на родиться через реальное соуча­стие того, кто на нее смотрит: через его личное проникновение в миф, из которого она возникла, через игру с предметом, через воображение. Вместо провоцирующей демонстра­ции готовых предметов («редимейд»), уже утомившей посетителей современных выставок, объекты «Галереи-Оранжереи» прямо-таки навязывают непосредственный контакт двум главным персонажам экспозиции — «автору-изготовителю» и «автору-потребителю».

Слишком доверяющие привычке или просто нелюбопытные зрители, попавшие на первый вернисаж (а вернисажей было три), наверное, недоумевали. Им предложили не от­литый в стерильные и застывшие формы выставочный ландшафт, а странное сочетание будничного и праздничного, устраняющее границы между спектаклем-вернисажем и его подготовкой. Стук молотков, ра­бочие козлы в центре зала, объек­ты, «входящие» в экспозицию прямо на глазах у публики, тут же разыгры­ваемые с ними аттракционы, а ря­дом светская толпа, шампанское, вспышки фотоаппаратов и везде­сущее телевидение — традицион­ные приметы вернисажа. И внутри этого смешения жанров собственно выставка (художник экспозиции Юрий Хариков) постепенно обретала форму, строго спланированную заранее, включая возможность именно такого обнаружения себя. В даль­нейшем, на протяжении двухмесяч­ного существования экспозиция не раз меняла свой облик, исчезала, дополнялась, иначе декорирова­лась, в ней игрались спектакли, про­ходили перформансы. И если соблю­дать строгость в терминах, то на этой выставке демонстрировались не просто вещи, а их «энергии», осо­бая эстетическая атмосфера, про­являющаяся как отзвук мира вещей, слов, действий, игры.

Прочтение чеховской пьесы, предлагающее не традиционную ле­генду об исчезающей красоте виш­невого сада, а миф о неуничтожимости Сада, и сам спектакль, играю­щийся среди этих предметов, выяв­ляющих странную смесь театра и ре­альной жизни, раскрывают природу не только каждого экспоната вы­ставки, но, может быть, и самого пластического искусства — как за­стывшего знака некогда существо­вавших энергий и действий.

Выставка «садового» искусства рассчитана не на одноразовость восприятия, не на впечатление, подобное стоп-кадру.