«Литературная газета», 1991, № 36

«Театр Театр»

— самое радикальное, самое зыбкое и для многих самое отталкивающее из театральных порождений «новой культу­ры». Бывший ученик Васильева Борис Юхананов создал какой-то айсберг вверх тормашками: массив слов и слу­хов, возвышающийся над театральным морем, в глубине же — нечто потаен­ное и неприметное. Спектакли неулови­мы, и это раздражает. За Юханановым закрепляется репутация мистификатора.

Однако мистифицированная жизнь, на­сквозь выдуманная и бездельная, не итог, а материал юханановской работы. К «Театру Театру» прильнули герои быв­шего культурного подполья: музыканты, художники, даже искусствоведы. Воз­никла замечательная «тусовка» — зона полуинтимного, полупоказного сущест­вования в своем кругу. Именно это — беспредметный уют, нетворческая жизнь творческих людей (не быт, не ис­кусство — нечто третье, почти призрач­ное) — стало предметом наблюдения и обыгрывания.

В сущности, Юхананов спорит с Пуш­киным. Он берет художника в том состоянии, когда «душа вкушает хладный сон», и предлагает неким образом организованную среду, где «художник как тусовщик» может быть сам по себе фактом делающегося искусства. В «На­блюдателе», «Хохоронах», «Принципе Чучхэ», «Октавии» невесомая и непри­каянная «игра в жизнь» пыталась быть «игрой в игру». Сейчас это по-юханановски хитро и гордо называется «страте­гией фундаментального инфантилизма».

Разумеется, получиться до конца и за­крепиться надолго такое не может. Но в многочасовых представлениях Театра Театра на считанные минуты возникали блаженство бездельной свободы, бес­стыдная радость цельного и полностью независимого бытия — без опоры на жизненный поступок или художествен­ный акт. «Октавия» — на мой вкус, лучшая ра­бота Юхананова — засвидетельствовала распад тусовочного мира. Начался пе­риод «Вишневого сада» — гигантской по объему и еще менее внятной по па­раметрам жизни-игры. Впрочем, сего­дня хоть ясно, где все это происходит: на улице Чкалова, в подвале дома, где жил академик Андрей Сахаров. Что же именно там происходит — вопрос не ко мне, а к Дельфийскому оракулу.

Помню сцену из «Октавии»: на сцене в бурлящих целлофанах выступал сводный хор авангардистов под управлени­ем регента Камиля Чалаева, а искусство­вед Дуня Смирнова, вся стилизованная под вамп-шестидесятницу, что-то попе­рек них долдонила в телефон: зачем? в какой связи? «Что здесь происходит?» - тихо спросил я у Юхананова и полу­чил вдумчивый ответ: «Понимаешь, она говорит по телефону в то время, как они поют». И точка.